Когда мы говорим «русские в Аргентине», воображение легко рисует что-то общее.

Корабли, чемоданы, длинную дорогу и новую страну где-то за горизонтом.

История русских в Аргентине конца XIX и начала XX века складывается не только из дат и аккуратно прошитых архивных дел. В ней много пауз. Где-то документы говорят ясно, а где-то остаются лишь имена и следы. И в такие моменты особенно важно не притворяться, что мы знаем больше, чем есть на самом деле.

По разным оценкам, в этот период в Аргентину приехали от 120 до 170 тысяч выходцев из Российской империи. Людей разного происхождения и самоидентификации. Русских, евреев, украинцев, белорусов, поляков. В аргентинских документах их часто называли просто rusos, как будто всё это можно сложить в одну коробку. Мы-то знаем, что коробки почти всегда малы.

Я хочу говорить не вообще, а через конкретные истории. Не как о пантеоне героев, а как о разных траекториях одной эпохи.

Одна из таких историй начинается в Таганроге. И продолжается в Мендосе

В источниках конца XIX века довольно уверенно появляется семья Павловских. (https://api.dspace.spbu.ru/server/api/core/bitstreams/1738c4e6-e877-4e59-8d9a-88049fb5c89e/content )

Они приехали в Аргентину не как массовые переселенцы, а как образованные специалисты. Это важная деталь. Они не искали случайной работы и не начинали с нуля. Их пригласили, потому что стране были нужны знания.

Арон Павловский (https://es.wikipedia.org/wiki/Aaron_Pavlovsky ) приехал в Аргентину в 1883 году. Он был инженером-агрономом, получил образование во Франции и оказался в Мендосе в момент, когда регион только начинал выстраивать свою винодельческую идентичность. Павловский занимался не красивыми описаниями лозы, а практикой. Экспериментировал с сортами, климатом, методами выращивания. Он публиковал научные работы, которые использовались при развитии экспорта аргентинских вин. Он был частью этого процесса. Не единственным и не исключительным, но заметным.

Его сестра, Роза Павловская (https://es.wikipedia.org/wiki/Rosa_Pavlovsky_de_Rosemberg ), была врачом и выпускницей Сорбонны. В 1886 году она работала в Мендосе во время эпидемии холеры и участвовала в организации медицинской помощи. Это редкий и хорошо зафиксированный случай женщины-врача с европейским образованием в аргентинской провинции того времени. Позже она переехала в Буэнос-Айрес и много лет работала во Французском госпитале. Без громких заявлений. Просто как врач.

Третий из семьи, Александр Яковлевич Павловский, жил в Буэнос-Айресе и стал заметной фигурой русскоязычной среды. Он основал газету «Новый мир» (http://elib.shpl.ru/ru/nodes/9949 ), одно из ключевых русских изданий начала XX века. Газету читали, спорили с ней, злились на неё. В 1917 году из-за конфликта с официальными представителями Российской империи Павловский был вынужден уйти с государственной службы. Даже те, кто встроился, оставались уязвимыми перед большими историческими сдвигами.

История Павловских хорошо показывает, что в Аргентине того времени действительно существовало окно возможностей для образованных приезжих. Но это окно не было ни гарантированным, ни вечным.

Русское присутствие в Аргентине не ограничивалось университетами, больницами и газетами.

Были и другие траектории. Более резкие и тревожные.

Одной из таких фигур стал Симон Радовицкий (https://aitrus.info/node/6115 ), анархист и политический радикал. В 1909 году он совершил покушение, в результате которого погиб начальник полиции Буэнос-Айреса Рамон Фалькон. Это событие стало травмой для города и до сих пор входит в экскурсии по Кладбище Реколета. На экскурсии показывают мавзолей Фалькона (https://www.conozcarecoleta.com.ar/noticias2020/sepulcros_ramon_falcon_juan_lartigau.php ) и рассказывают о том, как политическое насилие стало частью городской памяти.

Хотя Симон Радовицкий родился в украинской деревне, но он был выходцем из Российской империи.И значит тоже был «русским» в аргентинском восприятии эпохи.

Он был не тем, кого ждали. Но тем, кто оказался здесь и оставил след.

Не было одного пути

Если смотреть на все эти истории вместе, становится ясно: не существовало одного правильного способа быть иммигрантом.

Кто-то укоренялся через профессию и знания.

Кто-то через слово и газету.

Кто-то через протест и насилие.

Кто-то исчезал из архивов почти полностью.

Аргентина стала для них не экзотической далью, а пространством эксперимента. Иногда удачного. Иногда трагического.